Об этом рассказывает врач психиатр-нарколог, основатель сети «Клиники доктора Калюжной» Марина Калюжная (Ростовская область, Краснодарский край).

- Пугать ребенка бабой Ягой, бабайкой, злым дядей или фразой "я тебя сейчас отдам" – плохой способ воспитания. Да, в моменте он работает почти идеально: ребенок замолкает, ест кашу, ложится в кровать или перестает спорить. Родитель получает несколько минут тишины. Однако ребенок при этом не понимает, почему нужно сделать то, о чем его просят, он просто переживает угрозу. Взрослый не обучает правилу, а нажимает на самую уязвимую кнопку детской психики – страх потерять безопасность и родителя рядом. У маленького ребенка примерно до 6-7 лет мышление во многом буквальное и магическое: он еще не умеет, как взрослый, отделять шутку, сказочный образ и реальную угрозу. Мама (и ее эмоции) для него – главный источник информации о мире. Поэтому фраза про бабу Ягу может вечером превратиться в просьбу не выключать свет, страх другой комнаты и прислушивание к шуму в коридоре. Здесь важный момент : единичная фраза, сказанная один раз на нервах, обычно не превращается в пожизненную травму. Другое дело когда запугивание становится системой: "Не уснешь-придет бабайка", "не будешь слушаться - отдадим чужому дяде", "будешь плакать – мама уйдет". В этом случае ребенок снова и снова получает один урок: безопасность зависит от послушания, любовь взрослого может исчезнуть, а протест делает мир опасным. Это уже формирует устойчивые паттерны.

Первый паттерн – внешний контроль вместо внутреннего: ребенок вроде бы ведет себя удобно, но не потому, что понимает последствия поступка. Он не шумит, потому что страшно, а не потому что рядом спит младший брат. Убирает игрушки, потому что "кто-то придет", а не потому, что дома есть правило. Рядом с контролирующим взрослым он послушный, а когда контролера нет, правило рассыпается, – навык саморегуляции не появился. Именно поэтому запугивание дает быстрый эффект и слабый результат на дистанции.

Второй паттерн связан с тревогой. Нервная система ребенка учится сканировать пространство: не идет ли кто-то, не сердится ли мама, не случится ли наказание. У чувствительных детей появляются кошмары, трудности с засыпанием, страх темноты, цепляние за родителя, жалобы на недомогание перед садиком.

Третий паттерн – привычка скрывать: если взрослый отвечает на неудобное поведение угрозой, ребенок учится не обсуждать проблему, а делать так, чтобы его не поймали. Пролил воду – спрятал тряпку, сломал вещь – соврал, получил плохую оценку – удалил сообщение. Это происходит не потому, что он "плохой", а потому, что честность в его опыте ведет не к помощи, а к страху. После взрослые говорят, что дети перестали доверять, хотя ребенок несколько раз показал правду и увидел, что за ней приходит эмоциональная атака.

Еще один паттерн – стыд за чувства. Ребенок капризничает не из злого умысла: он устал, голоден, перевозбудился или не умеет выдержать отказ. Когда вместо помощи он слышит "сейчас тебя заберут", то получает послание : твои чувства опасны, из-за них можно лишиться семьи. Позже такой человек может бояться отказать и соглашаться на неудобное, лишь бы не вызвать недовольство, или наоборот – бунтовать на любую просьбу как на начало давления.

Самый тяжелый элемент в этих угрозах даже не сказочный персонаж, а тема оставления. Фразы "отдам тебя", "уйду без тебя", "ты мне такой не нужен" бьют по базовой привязанности. Для дошкольника потерять родителя – фактически потерять весь мир, он не способен рассуждать: мама устала и через минуту остынет. Он слышит, что близость условна. Это может сделать ребенка внешне очень удобным, тихим, покладистым... и взрослым кажется, что метод работает. Но внутри растет не зрелость, а тревожная готовность заслуживать любовь.

Страшная сказка и родительская угроза – разные вещи. В сказке ребенок встречается со страхом рядом со взрослым, есть сюжет и возвращение домой, а бабу Ягу можно перехитрить. Когда ее обещают позвать за непослушание, персонаж выходит из книги и становится союзником мамы против ребенка. Если отвечать на вопрос – что делать вместо этого, взрослому придется принять тот факт, что воспитание не всегда дает мгновенную тишину. Нормальная граница звучит коротко и конкретно : "Я вижу, что ты не хочешь уходить с площадки, ты злишься, но мы все равно уходим через две минуты, ты можешь выбрать – спускаешься сам или я помогу". Ребенок получает сразу несколько вещей: его чувство заметили, решение взрослого не отменилось, есть маленький выбор и нет угрозы отношениям. Мягкость не означает вседозволенность, и спокойная, повторяемая граница обычно намного тверже крика. Если ребенок не хочет есть, можно сказать: "Ты можешь сейчас не есть, следующая еда будет на полдник". Не убирает игрушки : "До сна нужно убрать, начнем с машинок или кубиков". Не хочет ложиться : "Понимаю, что хочется играть. сейчас одна сказка и свет выключаем". Если бьет другого, граница короткая – "Бить нельзя, я остановлю твою руку". Лекцию в истерике мозг ребенка все равно не усвоит, полезно опираться на естественные и логические последствия, а не на выдуманную катастрофу. Разлил воду – вместе вытираем; бросил игрушку и сломал – какое-то время этой игрушки нет; долго собирался – осталось меньше времени на прогулку. То есть, последствие должно быть связано с поступком, выполнимо и известно заранее. Нельзя за разбросанные носки запрещать день рождения через два месяца, это месть взрослого, а не обучение. Ребенок должен видеть простую связь между выбором и результатом.

Еще одна альтернатива – заранее готовить переходы.

Дети часто "не слушаются", когда приятное занятие обрывают резко. Предупреждение "через десять минут уходим" или "осталось два спуска с горки" снижает конфликты. Помогают ритуал перед сном, понятные правила и предсказуемая реакция родителей. Предсказуемость для детской психики – это почти безопасность. Я на практике наблюдаю и другую ошибку: родители убирают бабайку, но начинают пугать реальными фигурами – полицией, врачом, "злым папой", воспитателем. Лучше от этого не становится. После фразы "будешь плохо себя вести, врач сделает больной укол" тот же ребенок впоследствии на приеме у доктора не дает себя осмотреть, потому что он уже назначен семейным палачом. Когда мама говорит "вот придет папа и разберется», она разрушает доверие и к себе, и к отцу. Нельзя делать из людей, которые должны помогать, персонажей наказания. Если ребенка уже пугали, исправить ситуацию можно: не стоит делать вид, что ничего не было и высмеивать его: "какой ты глупый, поверил". Лучше прямо сказать : "Я сказала неправду потому что устала, и хотела, чтобы ты быстрее лег. Никакая баба Яга за тобой не придет, я не позволю никому тебя забрать. Мне жаль, что я тебя напугала". Извинение не снижает авторитет, ребенок видит, что сильный взрослый умеет признавать ошибку и восстанавливать контакт. Этот урок ответственности сильнее, чем требование послушания. После разговора можно дорисовать страшного персонажа смешным, уменьшить его или поселить обратно в книжку, но не заставлять ребенка идти в темную комнату "чтобы доказал что не трус". Страх уходит через безопасность и новый опыт, а не через унижение. Если детский страх держится долго, мешает сну, еде, садику или школе, появились панические реакции, частые ночные пробуждения или откат в навыках, стоит обратиться к детскому психологу или врачу. Смотреть нужно не только на фразу про бабу Ягу, а на общую атмосферу дома и состояние ребенка.

Резюмируя, скажу: воспитание страхом удобно взрослому, но дорого обходится ребенку. Задача родителя не добиться тишины любой ценой, а постепенно дать ребенку внутренний тормоз, понимание правил и уверенность, что близкий человек выдержит его злость, слезы, отказ. Границы нужны. Твердый голос иногда тоже необходим. Но угроза, что тебя унесут, отдадут или разлюбят – слишком высокая цена за несъеденную кашу.

Обложка и изображения - ИИ / ИА Рустемпо